Логин Заголовок

На главную

СВОБОДА! СПРАВЕДЛИВОСТЬ! СОЛИДАРНОСТЬ!

История

АКТУАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ: В. И. Ульянов(Ленин)
1870 – 1924

10 (22 по н. ст.) апреля исполняется 140 лет со дня рождения В. И. Ульянова (Ленина), воззрения и деятельность которого оказали огромное влияние на судьбу народа нашей страны, многих других стран и на политические процессы в мире. Особенно сильное влияние они оказали на судьбы международного социализма. В связи с этой датой мы предлагаем посетителям сайта познакомиться с очерком о В. И. Ульянове (Ленине), написанном еще в 1927 г. одним из создателей газеты «Искра» и основателей РСДРП А. Н. Потресовым (о нем см. на этом сайте http://mrija2.narod.ru/sdpr261.html). Ранее очерк был опубликован в журнале «Die Gesellschaft». 1927. Кн.II., и в сборниках избранных произведений А. Н. Потресова, выпущенных в Париже в 1937г. (стр. 293-304) и в Москве в 2002г. в издательстве объединения Мосархив (стр. 275-286). Этим последним изданием мы здесь и воспользовались; текст приводится с очень незначительными и несущественными сокращениями.(V.V.)

ЛЕНИН

Потресов Александр Николаевич

Потресов Александр Николаевич

Когда сама жизнь начинает походить на кричащий авантюрный роман, густо размалеванный красками своих «героев» и «злодеев», то на долю писателя, желающего из глубины своей памяти извлечь образы, соответствующие истине, неподкрашенной, с подлинным верно, выпадает задача трудная и неблагодарная: сказать художественно правдивое слово наперекор этой нехудожественной, утрированной, фантасмагорической видимости жизни. Ибо кроме видимости есть ведь и сущность, скрывающаяся за театральной гримировкой жизни …..

И, однако, взвешивая все трудности, я все же хочу попытаться по некоторым запечатлевшимся в моем сознании чертам воспроизвести перед читателем образ Владимира Ильича Ульянова-Ленина, освобожденный от шелухи общественного гипноза, сведенный к размерам естественным, очеловеченный; такой, каким мне довелось его знать в течение ряда лет, когда мы с ним медленно подходили друг к другу и затем сошлись на общей работе, над созданием «Искры» и «Зари», чтобы, в конце концов, раскочиться в разные стороны, порвав всякую связь товарищества и всякую нить знакомства…

Я кладу, таким образом, в основу своего описания впечатления восьми лет – с 1895 и по 1903 г. – восьми лет моих встреч и, временами, например в Мюнхене, моей почти совместной жизни с молодым и начинающим Лениным.

Ульянов Владимир Ильич

Я написал «молодой» и запнулся. Да, конечно, Ленину только что минуло 25 лет, когда я его увидел в первый раз, во время рождественских каникул 1894/1895 г., на собрании в одном из предместий Петербурга – на Охте. Но он был молод только по паспорту. На глаз же ему можно было дать никак не меньше сорока – тридцати пяти лет. Поблекшее лицо, лысина во всю голову, оставлявшая лишь скудную растительность на висках, редкая рыжеватая бородка, хитро и немного исподлобья прищурено поглядывающие на собеседника глаза., немного сиплый голос…… Настоящий типичный торговец средних лет из какой-нибудь северной Ярославской губернии, и, во всяком случае, ничего от радикала-интеллигента, каких так много устремлялось в те годы в рабочую среду, начинавшую тогда шевелиться…..

Кстати, прибавлю: ничего и от той чиновно-дворянской семьи, из которой он вышел и с которой продолжал сохранять, насколько я знаю, самые «родственные» отношения.
У молодого Ленина на моей памяти не было молодости. И это невольно отмечалось не только мною, но и другими, тогда его знавшими. Недаром в петербургском «Союзе борьбы» того времени, этой первичной ячейке будущей партии, его звали «стариком», и мы не раз шутили, что Ленин даже ребенком был, вероятно, такой же лысый и «старый», каким он нам представлялся в 1895 г. Но мне и тогда среди этих шуток приходилось, не шутя, задумываться над этой его странной особенностью.

Конечно. Возможно, что судьба его брата Александра, казненного по делу 1 марта 1887 г. (о подготовлявшемся покушении на императора Александра III), сыграла не последнюю роль в этом исчезновении его молодости. Но только ли это? И не было ли каких-то внутренних причин в его душевной и умственной организации, которые еще с большей силой вытравили из него эту молодость? Чем больше я думаю об этом теперь, тем сильнее склоняюсь к тому, что это именно так, что в его монолитной, однозвучной натуре все было связано одно с другим…..

Я к этому вернусь еще впоследствии, а пока мне хочется подробнее остановиться на том впечатлении, которое произвел на меня тогда на Охте уже не его физический, а духовно-умственный облик. Ведь, как известно, первые впечатления обычно закладывают фундамент, на котором последующее знакомство возводит свои дальнейшие постройки.

На собрании, о котором идет речь, Ленин реферировал о литературно-политических новинках того дня, о первых легально напечатанных в самой России и ставших для всех доступными марксистских изданиях. За несколько месяцев перед тем вышла книга П. Струве «Критические заметки. К вопросу об экономическом развитии России», обратившие на себя и на ее автора всеобщее внимание. А чуть ли не за несколько дней до занимающего нас собрания мне удалось выпустить в свет под псевдонимом Бельтова книгу Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», книгу, давшую огромный, решительный толчок распространению марксизма в России.

Ленин, вскользь, чрезвычайно хвалебно отозвавшись о книге Плеханова-Бельтова, с тем большей энергией, со всей ему свойственной ударностью, направил свою критику против Струве…. И я остро до сих пор переживаю свое тогдашнее восприятие ленинского выступления.

Я помню, что тогда мне, в тот же вечер, пришлось делиться своими непосредственными впечатлениями от того собрания и от этой для меня совершенно новой и ранее неизвестной фигуры, и я их формулировал так: большая сила, но в то же время и что-то однобокое, однотонно-упрощенное и упрощающее сложности жизни….

Ленин был прав и неправ в своей критике, направленной против тогдашнего марксиста, а ныне реакционных дел мастера Струве. У Струве в его марксизме того времени был несомненнейший уклон к буржуазному реформизму, и Ленину как нельзя лучше удалось этот реформизм показать. Но чем убедительнее выявлял он реформизм своего противника, тем ярче выступал вместе с тем и его собственный уклон – уклон в противоположную сторону. Сквозь марксистскую терминологию просовывалась та традиционная концепция развивающегося капиталистического общества в виде сплошной реакционной массы, которая была характерной основой для всех революционно-утопических течений.

И тогда же в разговоре о нем было произнесено слово «сектант» …. Да, сектант! Но сектант, прошедший серьезную марксистскую выучку! Сектант-марксист! А возможно ли более противоестественное сочетание двух столь враждебных друг другу категорий, как сектантство, с одной, и глубоко реалистическое учение Маркса – с другой? И не суждено ли марксизму, в конечном счете, победить сектантство, победить особенно в человеке, в котором чувствуется такая внутренняя сила, такая незаурядная логика, такая выдающаяся подготовка?

На этот вопрос, себе поставленный, я, как и многие марксисты, сознававшие опасность сектантства, ответили тогда в положительном, оптимистическом смысле. И с этого дня ведет свое начало наше сближение с Лениным, которое на первых порах выразилось в том, что после долгих дискуссий в тесном кругу, в котором одновременно с Лениным участвовал и Струве, вышеупомянутый реферат в измененном и переработанном виде появился под псевдонимом Тулин в изданном мною (и сожженном правительством) сборнике работ со статьями Плеханова, того же Струве и других авторов, в том числе пишущего эти строки.

И наш оптимизм получал, казалось, свое оправдание. Ведь нам достаточно было сравнить первоначальное содержание ленинского реферата с текстом напечатанной статьи, чтобы убедиться в значительности произошедшего сдвига. И мы поверили в способность Ленина к дальнейшей эволюции от его первоначального сектантски искаженного марксизма к марксизму подлинному, к марксизму международной социал-демократии. Поверил не только я с моими ближайшими петербургскими единомышленниками, но и представители старшего поколения русских марксистов – Плеханов и Аксельрод.

Как раз в 1895 г., тотчас же после выхода в свет и конфискации нашего сборника, Ленин совершил первый свой выезд за границу. И я имел случай видеть и Ленина под непосредственным впечатлением от первой его встречи с Плехановым, и Плеханова, присматривающегося к Ленину и делящегося со мной своими наблюдениями по его поводу. Съехавшись к началу лета в Женеву, мы все вместе отправились в горы и поселились в довольно глухой деревушке Ормоны, проводя время в прогулках и бесконечных разговорах на ходу. И в этой идиллической обстановке трудно было предвидеть те бури, которые впоследствии разметали нас в разные стороны….. Невозможно было представить себе Плеханова, подвергающегося обыску со стороны клевретов будущего диктатора Ленина и с минуты на минуту ожидающего, что его поведут на расстрел! А ведь это не в шутку, а всерьез и на самом деле было проделано в скверную осень 1917 г. под Петербургом, в Царском Селе ….

Но тогда, в 1895 г. в Ормонах, никакие зловещие предзнаменования не нарушали еще гармонии наших мирных бесед у подножия альпийских снегов. И если Ленин с восторгам слушал в те дни мастерские рассказы Плеханова из революционного прошлого 1870-х гг. и, как это ни кажется странным теперь, робел перед теоретической высотой основоположника русского марксизма, когда тот в разговоре затрагивал соответствующие темы, то и Плеханов, со своей стороны, не без сочувствия смотрел на способного революционера-практика, напоминавшего ему по своей хозяйской заботливости об организации его старого приятеля юных лет, известного народовольца Александра Михайлова. Но, уделяя в своих ожиданиях практику Ленину видную роль в предстоящем развитии социал-демократии, Плеханов выражался как нельзя более сдержанно о литературных способностях Ленина. Это не написано, как говорят французы. Это не литературное произведение, это ни на что не похоже, говорил Плеханов. Он органически не в состоянии был переварить статью Ленина в сборнике, которая, несмотря на все переделки, сохраняла первоначальную бесформенность своего построения и при всей своей агитационной действенности, казалось, говорила о том, что автор ее не прирожденный писатель, а практик, взявшийся за перо лишь в виде исключения, побуждаемый к тому необычностью повода.

Но именно такого рода подход к этому новому персонажу русской социал-демократии и помешал Плеханову отнестись с достодолжным вниманием и критикой к его взглядам, к его методу мышления ….. Он не почувствовал в Ленине потенциального властителя дум целого поколения людей и, не замечая, прошел мимо тех черт его духовного облика, которые иначе должны были бы заставить его насторожиться и забить тревогу. А между тем Плеханов, вообще говоря, такой строгий и нетерпимый по отношению ко всем отступлениям от идей ортодоксального марксизма, в данном случае проявил ему несвойственную снисходительность как раз потому, что видел значение нового для него человека совсем не в идеях, а в инициативности и талантах партийного организатора. Ради них он готов был взглянуть сквозь пальцы на его шалости пера, на его неуклюжую экскурсию в ему, так казалось Плеханову, столь неподходящую область...

И уже тогда, в обстановке альпийской идиллии, у меня слагалось смутное и пока еще мало осознанное ощущение, что эти два столь непохожих друг на друга марксиста социал-демократа, невзирая на, казалось бы, им общую догму, не имеют общего друг с другом языка и смотрят как-то по-разному и в разные стороны. Разумеется, в те «доисторические» времена я еще не улавливал глубоких причин этого их взаимного непонимания. Но, во всяком случае, контраст двух натур уже тогда бросался в глаза.

По сравнению с широким умственным кругозором Плеханова с его всеобъемлющими интересами, дававшими пищу для неизменно яркого и талантливого реагирования его ума, Ленин казался таким серым и тусклым во всем, что не входило непосредственно в сферу той социальной проблемы, в которой помещалось целиком и без остатка проблема его жизни. Если из Плеханова как из неиссякаемого кладезя мудрости можно было черпать мысли и сведения по самым различным отраслям человеческого знания, беседовать с ним с поучением для себя не только о политике, но и об искусстве, литературе, театре, философии …. , то с Лениным при всей его осведомленности в русской экономической литературе и знакомстве с сочинениями Маркса и Энгельса тянуло говорить лишь о вопросах движения. Ибо малоинтересный и неинтересный во всем остальном, он, как мифический Антей, прикоснувшись к родной почве движения, становился сильным, искрящимся, и в каждом его соображении сказывалась продуманность. Следы того жизненного опыта, который, несмотря на его кратковременность и относительную несложность, успел сформировать из него настоящего специалиста революционного дела и выявить его прирожденную даровитость.

Было ли это революционное дело, которое пока еще не столько практиковалось, сколько складывалось в голове своего будущего организатора, действительно делом, отвечающим целям и методам международной социал-демократии, об этом трудно еще было судить в России 1890-х гг. Ибо надо вспомнить, что русское рабочее движение того времени едва делало свои первые шаги, и задача социал-демократических кружков, всех этих «союзов борьбы», тоже тогдашних дебютантов, сводилась к руководству стачками и усилиям направить внимание пролетариата в его борьбе не только на своего непосредственного врага – предпринимателя, но и на его друга и покровителя, на царское самодержавное правительство.

Эту на нынешний масштаб элементарную агитационно-пропагандистскую функцию Ленин выполнял с чрезвычайным искусством, и памятником его кипучей работы того времени кроме подпольных прокламаций осталось несколько популярных брошюр, в которых частные вопросы рабочего движения (например, вопрос о штрафах), трактовались в форме, на редкость доступной даже и для самой малосознательной пролетарской среды. И, разумеется, для нас, работавших в тех же кружках и так или иначе соприкасавшихся с этой его деятельностью, сектантские черты, проглянувшие в помянутом мною реферате, должны были отступить куда-то на задний план и казаться чем-то несущественным или даже уже превзойденным по сравнению со злободневными вопросами движения, так блистательно удовлетворявшимися Лениным.

К тому же вскоре, когда и Ленин, и я, и многие другие наши товарищи очутились разбросанными по тюрьмам и ссылкам, русский марксизм во всех его тогдашних оттенках был собран и объединен в открыто издававшемся в России марксистском ежемесячнике «Наше слово», и эта легализация в царской России марксистского периодического органа представлялась таким огромным завоеванием общественности, что настраивала на менее сектантский лад даже и ранее сектантски настроенного Ленина. Казалось, Ленин, корреспондировавший со мною в 1898 и 1899 гг. из своего сибирского пункта в тот пункт, где, по предписанию полиции, я имел свое принудительное жительство, под этим впечатлением окончательно эмансипировался от ранее свойственной ему точки зрения узкого подпольного кружка, сквозь упрощающую призму которого он привык рассматривать всю сложную перспективу общественного развития России.

К сожалению, это только казалось так. Мое и многих других марксистов социал-демократов единомыслие с Лениным было тем обманчивым миражом, возникновением которого мы обязаны примитивности не только рабочего движения 1890-х гг., о которой я уже имел случай говорить, но и всей русской общественно-политической жизни того времени в целом. Еще не образовавшей организованных партий и не знавшей политической борьбы в сколько-нибудь развернутом виде и систематически. Ведь если социал-демократия как общерусская партия образовалась, и то номинально, в 1898 г., а на деле лишь в 1903 г., то возникновение других как социалистических, так и буржуазных партий относится к еще более позднему времени.

Мне вместе с Мартовым пришлось жестоко расплачиваться за это недоразумение, когда по окончании нашей ссылки мы заключили, по выражению Ленина, наш «тройственный союз» (Ленин, Мартов и я), поставив себе целью создать нелегальный литературный центр – газету «Искра» и журнал «Заря» и сделать их орудием построения действительно общерусской объединенной и организованной партии. У нас всех троих как будто бы была и общая идейная платформа – борьба за ортодоксально-марксистское направление в партии против начавших замечаться уклонов движения, с одной стороны, в сторону беспринципного практицизма, с другой – в сторону так называемого «ревизионизма», вдохновлявшегося примером Бернштейна в Германии и приобретавшего широкую популярность в кругах марксистской интеллигенции. Она через ревизионизм постепенно отходила от социал-демократии.

По мере того как общественная депрессия в России сменялась нараставшим подъемом и общественное движение, направленное против царского самодержавия, все сильнее дифференцировалось, эта идейная общность с Лениным становилась все более призрачной, и те же как будто бы слова, тождественного как будто бы понятия, наполнялись совершенно непохожим друг на друга, радикально различным содержанием.

Конечно, то, что ясно теперь, после всего происшедшего, лишь медленно уяснилось нашим сознанием в те три года совместной работы с Лениным в «Искре», когда, споря по отдельным частным поводам, мы еще не могли уловить того общего смысла разногласий, который лежал в основе всех этих споров. Да, впрочем, и Ленина периода «Искры» было бы ошибочно представлять себе уже с той законченной идеологией и даже с той психологией, с какой он впоследствии в качестве диктатора мог бестрепетной рукой совершать свой эксперимент над истомленной Россией.

Однако Ленин периода «Искры» уже не был и Лениным, которого мы знали в годы доисторического марксизма. Его исходное сектантство, так неприятно поразившее меня уже при первом моем с ним знакомстве, вопреки всем ожиданиям не только не исчезло ко времени нашей совместной работы в «Искре», а наоборот, сделало дальнейшие шаги и предстало перед нами, его коллегами по редакции, в форме гораздо более конкретной, чем прежде, для нас как нельзя более тягостной. То, что в подпольном кружке петербургского «Союза борьбы» при несложности задач, подлежавших тогда разрешению, проходило сравнительно незаметным, теперь, за редакционным столом, в обстановке с каждым днем разгоравшейся политической борьбы, становилось чрезвычайно неприятным осложнением в нашей общей работе.

А ведь надо сказать, что мы все, стоявшие наиболее близко к делу, и Мартов, и Вера Засулич, и я, мы все ценили Ленина не только за его знания, ум, работоспособность, но и за его исключительную преданность делу, всегдашнюю готовность отдаваться ему целиком, нагружая себя сверх меры самыми неблагодарными функциями и неизменно добросовестно их выполняя. И, тем не менее, атмосфера общения с ним была в корне отравлена тем, что Ленин, в сущности, органически не переваривал мнений, отличных от его собственных. Поэтому всякое редакционное разногласие имело тенденцию превращаться в конфликт с резким ухудшением личных отношений, с открытием военных действий, со стратегическими хитростями и неистовыми усилиями дать, чего бы это ни стоило, перевес своим взглядам….

И еще менее способен был Ленин признавать рядом с его собственной организацией, какую бы то ни было другую. В пределах социал-демократии или за ее пределами, в рядах всего общественного движения, направленного против режима самодержавия, Ленин знал лишь две категории людей и явлений: свои и чужие. Свои, так или иначе, входящие в сферу влияния его организации, и чужие, в эту сферу не входящие, и стало быть, уже в силу одного этого трактуемые им как враги. Между этими полярными противоположностями, между товарищем-другом и инакомыслящим врагом, для Ленина не существовало всей промежуточной гаммы общественных и индивидуально человеческих взаимоотношений, и поэтому политический тезис о возможных совместных действиях с другими партиями и группами в борьбе против общего врага, хотя им поневоле и не отрицался тогда теоретически, но практически оставался пустой фиктивной формулой, которую он не был бы в силах даже и при желании наполнить реальным содержанием...

Но от того ли, что мы сами в большей или меньшей степени, не сознавая, поддавшись влиянию его сектантски фанатического умонаправления, или ежедневная докучливая борьба с ним по другим, казалось, более актуальным вопросам отвлекала наше внимание, только факт тот, и это, справедливости ради я должен признать, что на первых порах, вернее, до самого разрыва с ним на съезде 1903 г., мы не заметили самого, пожалуй, многознаменательного этапа в развитии его общественного мировоззрения. Мы проглядели, как во взглядах этого субъективно преданнейшего адепта учения Маркса исподволь сформировалось представление о партии и ее роли в рабочем движении, которое шло радикально вразрез со всей марксистско-общественной концепцией и противоречило всему духу международной социал-демократии.

А между тем и в своих печатных произведениях того времени, посвященных вопросам организации партии, в особенности в своем известном «Что делать?», и в своих все более учащавшихся практических сношениях с деятелями движения, Ленин систематически и планомерно, шаг за шагом строил свою организацию «профессиональных революционеров».

Эта организация нам представлялась – и в этом заключался наш грех – нормальной организацией социал-демократической партии, лишь приноровленной к условиям подпольного существования в царской России. На самом же деле это был уже эмбрион того коммунистического аппарата, при помощи которого только что освобожденная от царизма Россия была связана по рукам и по ногам новой, не лучшей, а может быть и худшей, чем царская, независимой от народных масс, безответственной бюрократической иерархией.

Именно в те годы «Искры» Ленин дал теоретическое обоснование для той концепции революционного движения и революции, согласно которой массы лишь выполняют послушную роль в руках группы революционеров, сознательного меньшинства, обладателя истины. И, надо сказать, что никто, как Ленин, не был в такой мере приспособлен для миссии полновластного главы подобной диктаторской группы. Ибо никто, как он, не умел так заражать своими планами, так импонировать своей волей, так покорить своей личности, как этот на первый взгляд такой невзрачный и грубоватый человек, по видимости не имеющий никаких данных, чтобы быть обаятельным.

Плеханов, по сравнению с ним, куда более блистал своей даровитостью, куда был шире по образованию, куда был более значителен по уму, способному творчески преодолевать самые сложные вопросы теории. И не только Плеханов, этот основоположник русского марксизма, но и Мартов имел все основания с успехом оспаривать у Ленина его влияние на слагающуюся партию. И, пожалуй, Мартов еще больше, чем Плеханов. Ибо по направлению своих способностей, сосредоточенных на злободневных задачах политики, на нуждах движения, он был более доступен и близок людям, чем теоретичный Плеханов. Бесподобный публицист и многоопытный практик, с 18-летнего возраста окунувшийся в самую гущу борьбы, он чрезвычайно ценился Лениным, и я помню отзыв Ленина, в особенности в 1901 г., когда этот не склонный к чувствительности человек говорил о Мартове с нескрываемым чувством почти восхищения. В партийно же организованной среде трудно было найти другого, более популярного деятеля. К тому же, если Ленин нередко тяготился слишком долгими разговорами даже со своими ближайшими товарищами и искал уединения, то Мартов был положительно неутомим в своем общении с людьми, всегда готовый расточительной рукой сыпать блестки своей вдумчивой и впечатлительной мысли. Он был точно рожден стать средоточием партии, ее воистину излюбленным представителем.

И, однако, ни Плеханов, ни Мартов, ни кто-либо другой не обладали секретом излучавшегося Лениным прямо гипнотического воздействия на людей, я бы сказал, господства над ними. Плеханова почитали, Мартова любили, но только за Лениным беспрекословно шли как за единственным бесспорным вождем. Ибо только Ленин представлял собою, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатическую веру в движение, в дело с неменьшей верой в себя. Если французский король Людовик XIV мог говорить: государство – это я, то Ленин без излишних слов неизменно чувствовал, что партия – это он, что он концентрированная в одном человеке воля движения. И соответственно этому действовал.

Я помню, что эта своего рода волевая избранность Ленина производила когда-то и на меня впечатление … Производила до тех пор, пока более близкое знакомство с ним не приоткрыло мне, что за этими великими достоинствами скрываются также великие изъяны, отрицательные черты, которые, быть может, были бы уместны у какого-нибудь средневекового или азиатского завоевателя, в лучшем случае у главы старомодного заговора, но отнюдь не у современного социалиста-политика, желающего быть выразителем самодеятельного рабочего движения.

Что и говорить, Ленин был превосходный организатор, но организатор на особый лад. Он умел подбирать вокруг себя расторопных, способных, энергичных, подобно ему волевых людей, людей, безгранично в него верящих и беспрекословно ему повинующихся, но людей без самостоятельной индивидуальности, без решимости и способности иметь свое особое мнение, отличное от мнения Ленина, и тем более способности отстаивать перед Лениным это особое мнение. Естественная и законная во всякой организованной партии дисциплина переходила здесь в полувоенную субординацию. Формировались не кадры социал-демократических деятелей массового движения, а командный состав из агентов партийного центра, диктующий сверху свою волю послушному большинству. Формировался персонал «революционного меньшинства», которому предстояло при счастливой исторической конъюнктуре захватывать власть и быть, во всяком случае, готовым ко всякой авантюре.

Конечно, эти черты не сразу появились на свет в законченном виде, и тем более не сразу, как я уже сказал, нам уяснился смысл этих черт. Но все же и тогда, в те кажущиеся теперь такими далекими годы «Искры», присутствуя при фабрикации и подготовительной тренировке Лениным такого рода «агентов», я не всегда чувствовал себя хорошо. А иногда вместе с другими моими товарищами по редакции я чувствовал себя и совсем уже скверно. Это тогда, когда приходилось убеждаться, что непримиримо строгий к чужим, Ленин «своих», ему нужных «агентов», удовлетворявших его в своем качестве профессионалов, готов был отстаивать со свойственной ему настойчивостью, сознательно закрывая глаза на их личное поведение, на их моральную небезупречность…..

Еще за полгода до съезда 1903 г., на котором произошел партийный раскол, отношения между Лениным, с одной стороны, и Мартовым, и Верой Засулич, и мной – с другой, и прежде натянутые, окончательно испортились. Случайным поводом, раскрывшим нам глаза на этот аморализм Ленина и переполнившим нашу чашу терпения, было исполненное цинизма сопротивление, оказанное им рассмотрению нашей коллегией обвинения, предъявленного пострадавшей стороной против одного из наших ближайших агентов. Для Ленина все такие обвинения, хотя бы они касались вопроса о смерти человека, были только излишней помехой на пути его политических достижений, и, как таковые, их нужно было просто отмести (примечание: речь идет об агенте «Искры» «ленинце» Н. Э. Баумане, который своими бестактными выходками довел влюбленную в него женщину до самоубийства).

Цель оправдывает средства! ….. В своей личной жизни скромный, неприхотливый добродетельный семьянин, добродушно ведший ежедневную, не лишенную комизма борьбу со своей тещей – она была единственным человеком из его непосредственного окружения, дававшим ему отпор и отстаивавшим свою личность, - Ленин был неукоснительным последователем этого макиавеллевского рецепта политики. Он как нельзя более удачно сумел его сделать основой для деятельности всей той части партии, которая пошла за ним и впоследствии преобразилась из социал-демократии в коммунистическую бюрократию советской деспотии и в авантюристов Коминтерна.

Именно отсюда, от этих первых уроков партийно-житейской мудрости, преподанных Лениным еще четверть века назад и упавших на благодарную почву среды, воспитанной царским режимом, ведет свое начало тот отбор человеческого материала, который под ферулой Ленина собрал так много энергичных, смелых и способных людей, наградив их, однако, в придачу к этим добрым качествам и недобрым – моральной неразборчивостью, часто моральной негодностью и непозволительным авантюризмом. И в этой именно школе аморализма воспитался ныне всесветно известный тип «большевика». Он имел в хаосе войны и ее сопровождавшего разрушения России свой счастливый час. И он имеет теперь, в десятилетнем господстве советской власти, и своего рода моральную Немезиду, как это ни кажется парадоксальным на первый взгляд. Ибо что может быть непригляднее зрелища бывшего революционера так безболезненно легко не только внешне, но и внутренне, психологически, превращающегося в самого вульгарнейшего бюрократа, в «помпадура» новой деспотии, как это в массовом масштабе происходит сейчас с птенцами из когда-то многообещавшего революционного «искровского» питомника Ленина?!

Болезнь и смерть избавили Ленина от печальной участи до конца расхлебать эту кашу, заваренную им. Заваренную им не по Марксу, а именно во славу того аморализма, который представлялся ему таким практически целесообразным и который оказался, в конце концов, несмотря на временные головокружительные успехи, таким непрактичным и страшным по своим последствиям.

1903 г. положил конец моему личному общению с Лениным. Я разошелся с ним вместе с моими другими товарищами по редакции и партии в то время, когда взгляды Ленина на общественное развитие России и на предстоящую ей революцию казались так мало чем отличающимися от взглядов, общих всем нам. Ведь специфические идеи Ленина определились лишь позже: только примерно с 1905 г. датируется первый шаг в его эволюции, за которым второй и решающий относится уже к эпохе мировой войны и последующей катастрофы России.

Но уже в те стародавние времена начало разрыву положено было именно аморальной атмосферой, в которой якобинско-сектантские мотивы Ленина носились еще в эмбриональном виде, но которая делала уже невозможной дальнейшую совместную работу с ним в одной организации. Эта невозможность таила в себе предчувствие растущего, но еще не сформулированного дальнейшего расхождения.

История превзошла все наши тогдашние опасения, превратив нашего аморального бывшего коллегу в рокового человека для России и ее рабочего класса.

На этом я кончаю свои беглые воспоминания о Ленине и ретроспективные размышления о нем, пробужденные этими тенями нашего общего прошлого.

В оглавление







Антилиберальный журнал эСДек
Эсдек Заполярья
Hosted by uCoz